ГРУППА - ЗЕТА > РАССКАЗЫ > ДУРАКИ И УМНЫЕ. (Митрич. История восьмая.)

ФРАЗА ДНЯ:

Некоторые мысли приходят в голову под конвоем.
Просмотров: 479

ДУРАКИ И УМНЫЕ. (Митрич. История восьмая.)

(Дед Митрич – это мой старый знакомец, старший товарищ, живёт рядом в своём доме. Пенсионер. Митрич по этому поводу шутит: «Пенсионер союзного значения». Ветеран, фронтовик. Когда-то давным-давно Митрич окончил сельскохозяйственный техникум, заочно. Как говорит сам Митрич – «заушно». Нужны были тогда в колхозах грамотные руководящие кадры, вот и тянули за уши, таких как Митрич, не грамотных, но толковых и работящих. Получил Митрич среднее специальное образование и много лет руководил колхозом то ли «Заветы Ильича», то ли «Путь к коммунизму». До самого развала. А говор у Митрича, несмотря на образование, остался наш забайкальский, деревенский, простой, с часто проскакивающими солёными меткими русскими словечками, которые я, понятно, опускаю.)

*         *         *

         Произошло несчастье. У Митрича случился инсульт. Это потом уж Митрич шутил: «Эк меня торкнуло!». А тогда было не до шуток.

Звонит мне баба Нюра под вечер: «Срочно прибегай, Володя. Митрич помирает!» Сорвался я, побежал. Митрич лежит на кровати, руки сложил на груди, сам бледный, как мел. Молчит. – Скорую вызывали? – спрашиваю бабу Нюру. – Да нет, чтой-то растерялася я вокорень. Вызываю скорую. Ждите, говорят, эпидемия у нас, птичий грипп, много вызовов. Долго их не было. Пока ждали, всё спрашивал Митрича, как себя чувствует. А он не шевелится, только глазами хлопает. Приехали, наконец, часа через полтора. Три тётки предпенсионного возраста и водитель за рулём, здоровенный мужик. Измерили давление, сделали укол, долго совещались. Всё не спеша так, вяло, равнодушно как-то – обыденное для них дело. Наконец решили: будем деда забирать. А кому грузить? Говорю водителю: «Помогай!» А он: «Это в мои обязанности не входит»! И улыбается так гадливо, с намёком. Ну, думаю, и сволочь! Конченый человек, поражённый корыстью. Смотрит на мир через купюры. Такие воспринимают жизненные явления через один и тот же вопрос: «А что я буду с этого иметь?» А на все просьбы отвечают: «Даром только птички поют». Это люди – автоматы, которые реагируют на любое событие только тогда, когда в него опускают монету. И разница между такими моральными уродами состоит лишь в том, на какое денежное достоинство настроены их монетоприёмники. И что делать прикажете? Рожу ему набить – не поймёт, а ты же ещё и виноват будешь!..

Пока жена моя бегала по соседним дворам, притащил я носилки брезентовые из машины. Пришли два хмурых мужика – оторвались от ужина с водкой. Погрузили деда на носилки, понесли. Митрич хоть и сухой, а тяжёлым оказался. Говорю ему на прощанье: «Держись, дед. Мы ещё с тобой повоюем!» Увезли. Баба Нюра в слезах, ночевать одна боится. Успокоили кое-как. Лампочку во дворе ввернули, ворота и калитку – на запоры, собаку накормили, выпустили. «Звони, – говорю, – если что. А завтра съездим в больницу, узнаем, как и что»…

Пока Митрич лежал, жена ходила к бабе Нюре через день да каждый день, проведывала. Ну, слава Богу, откачали деда, через три недели выписался. А потом ещё на две недели отправили Митрича в профилакторий. Вернулся посвежевший, но речь маленько замедленная. – Ну, как, – спрашиваю, – Митрич, чувствуешь себя? – Нор-маль-но! Ишо за дровами с тобой поездим. – Ладно тебе хорохориться, старый, – ворчит баба Нюра. – За дровами он, базан, собралси! Хватить, наездился уж. – Ну, тогда пойдём на воздух, погуляем, – предлагает Митрич. – Я там, в профилактории гулять привык, врачи заставляли.

Пошли с Митричем гулять, благо – лес за забором. С погодой нынче везёт. Тепло. В лесу тихо, снежок под ногами мягко мнётся. Где-то недалеко дятел постукивает. Белка прошмыгнула. Благодать! Поддерживаю Митрича под руку, он отталкивается: «Што ты меня совсем уж за убогого держишь?» – Ладно-ладно, – говорю. – Сам, так сам. Расскажи лучше, как там в больнице лечили? – Нормально, – отвечает. – Лежал в общей палате на шесть человек. Сестра, молодая такая деваха, пришла, говорит: «Дедушка, у нас есть хорошие лекарства, сразу на ноги встанете, но они дорогие, надо платить. А есть бесплатные, но похуже. А если хотите, то можем вас в отдельную палату устроить, только за это тоже надо заплатить». А я што, богач какой, штоли? Я же не «новый русский», я – старый русский. – А вот, Митрич, американцы, например, говорят, а следом за ними и наши «новые русские» повторяют модную среди них фразу: «Если ты такой умный, то почему не богатый?» – А энто враньё! – возмущается дед. – Неправильно! Брешут твои американцы. По правде-то рассуждать надо так: еслиф ты такой хитрый, то почему не богатый! А то штож получается? Если я не богатый, значит дурак?! А вот ты мне, паря, объясни, как энто оне, энти новые русские, богатыми стали в одночасье? – Ну, перескажу тебе, к примеру, одну историю. Вот мой товарищ, полковник в запасе, рассказывал мне, что у него есть знакомый, тоже полковник. Вместе служили в штабе. Тот полковник, Василий его звали, большую должность по радиоэлектронике занимал в штабе округа. Потом разъехались по разным местам. А недавно случайно встретились. Разговорились, как дела, как живёшь, то да сё. А тот Вася и хвастается: живу в центре Ростова, в четырёхкомнатной квартире, за городом коттедж, две иномарки крутые, у жены бензоколонка, кафе, за границу ездим отдыхать, дети пристроены: один учится в Англии, другой – юрист в крупной фирме. Сам, говорит, служу, да ещё лекции читаю в университете. Сейчас же все друг за другом подсматривают, подслушивают – так что я востребован, даю консультации. А мой товарищ и говорит этому Васе: «Я – полковник, и ты – полковник. Я живу так, а ты – так. Как так получилось, что у тебя всё, а у меня ничего?» А Вася ему режет правду-матку, ничего не боится, а главное – не стыдится! Вы вот дураки, (так и говорит – дураки) – служили, а мы дела делали! (Это он про девяностые годы.) «Это как?» – спрашивает его мой товарищ. «А – так! – говорит. – Деньги уметь делать надо. Дал я команду командиру, подчинённому моему, тот в части выделил комнату, стол поставил, стул. Всё на халяву. (Так и говорит!) Короче, магазин я открыл. Жену торговать пристроил. А товар в военторге на базе брал. Беру ящик кофе растворимого по 5 рублей за банку, а продаю за 200. Или коньяк «Арарат» за 45 рублей, а толкаю за 300, шапку норковую, тут вообще навар 500 процентов. Вот тебе и капитал! Дальше – больше. Магазин расширил, работников набрал. И пошло!.. И улыбается довольно, снисходительно, с превосходством. Мол дурак ты, дурак, служил, а я – умный – дела делал.

Митрич помолчал и говорит: – Н-да… Энтот твой полковник виловатый, он, знаешь кто? – И сам отвечает: – Он же… власовец! Новый русский власовец! – Ну, – говорю, – дед, ты и хватил. – Ничо я не хватил! Он же нас продаст всех! Уже продал! Дальнейшей речью своей Митрич меня сильно удивил, выдав следующее: – Сам же ты мне про Маркса давеча рассказывал, что, мол, за прибыль большую капиталист мать родную продаст. Правильно энтот Маркс говорил! Продадут! Я вот когда в сельхозтехникуме учился, так нас заставляли записи делать в тетрадках про работы вождей по политграмоте… – Конспекты, – подсказываю. – Во-во, конс-пек-ты энти самые, будь оне неладны. Так я запомнил, у Ленина, кажись, было написано: когда мы будем, мол, буржуев вешать, они будут промеж собой соревноваться из-за прибыли от продажи нам же верёвки! Ну, вот и скажи, умные оне? Ну, не дураки, конешно, а жадные да хитрые. Жадность то имя весь ихий ум застит. – Ну, – говорю, – силён ты, Митрич, даже Маркса с Лениным вспомнил! А Митрич продолжает: – Нормальный человек русский, он какой? Искренний, открытый, бесхитростный и даже простодушный. А хитрый? Он на людях один, а во внутре другой. Про хитрого-то как говорят? Сам себе на уме. Вот! Се-бе! – повторяет Митрич с ударением на каждом слоге. – Вот и говорят про таких: ни стыда, ни совести. – Так это одно и то же! – говорю, – стыд и совесть. – Одно да не одно! Ты же, паря, грамотный, должон кумекать. Совесть – это как сердце, которое болит. А стыд? Это когда узнают люди про то, кто ты есть на самом деле, тебе стыдно перед людями. А еслиф не узнают, то имя, этим хитрым, и не стыдно. Поэтому и хитрят, чтобы не узнали. Совести то нет! А если и узнают, то у них и на энто есть ответ: «Стыд не дым, глаза не выест» – вот как оне говорят! А народ ишо крепче про их говорит: «Им хоть с.. в глаза – всё божья роса!» Стыд – это страх. А совесть? Совесть – это когда перед самим собой совестно. Совесть – она от того, что кто-то што-то про тебя узнает, не зависит. Потому как сам знаю, что понаделал, поэтому и болит душа. И ишо говорят – муки душевные мучат. За другого бывает стыдно, а за себя – и стыдно, и совестно. А еслиф душа не болит после того, што ты срамного понаделал, да ишо никто и не знает и не осуждает? Значит, совести нет.

– Ну, а про умных? Правду говорят американцы про умных? – Да какую правду? – сердится Митрич. Ум – хорошо. Ум – энто когда человек способен мыслить, соображать. Но энто только половинка духа человека, одна евошная сторона. Одного-то ума мало. – А вторая половинка какая же? – А вторая – энто воспитание. Вобчем – нрав, хотенье, любовь опять же. – Одним словом – нравственность, – подсказываю Митричу. – Точно! А ишо говорят: ум да разум. Ум то и у коровы есть, и у собаки. А разум? Только у человека разум есть. Да и то – не у кажного. Ум доводит до безумья, разум – до раздумья. Как в народе говорят: с ума спятил да на разум набрёл. Во как! Когда ум с сердцем не в ладу, вот энто и есть хитрость. Вот, про хитрого говорят: энтот хитроватый – ему не верь. Потому как он хитрит, значит, обманыват, заставлят других ошибаться. А ишо он какой? – злой, лукавый, коварный, двуличный, проныра. Вот ум без энтой, как ты сказал, нравственности, без стыда и совести – энто и есть хитрость. Помнишь, как в сказках русских? Лиса завсегда хитрая. Всё время волка подставляет. За счёт других живёт. Отсюда и богатство! – Ну, Митрич, и сказку сюда приплёл! – Сказка тебе не ндравится, так я тебе из жизни скажу. Вот энти твои американцы в войну-то хитрили как: мы вам, значит, по ленд-лизу и машины, и тушёнку и всё такое, а вы воюйте, кровь проливайте, а мы пока поглядим. А Нюрка моя во время войны сдала серёжки свои, память материну единственную, на оборону. Вот, скажи, умная она или дура? По ихнему – дура. А сейчас, случись што, не приведи Господь, богачи наши сдадут што-нибудь? А твой полковник? То-то! – Согласен, – говорю. – Конешно, согласисся, – довольно говорит Митрич. – Потому как правду говорю. Энти «новые русские» – оне ж оплетаи истоманные. – Это ещё кто такие? – спрашиваю деда. – А так ране звали у нас тушканчиков, которые высасывали у коровы молоко. Оплетёт он своими длинными ногами заднюю ногу коровы, а передними за вымя держится, высасывает молоко на ходу и держится так крепко, что корова не может его с себя сбросить. Вот так и оне – оплели всю Россию и сосут…

Далеко зашли мы в лес с Митричем по лесной тропинке за разговором, назад повернули, к дому. – А ишо знашь, как в старину звали хитрованов? – спрашивает Митрич. – Лёзовый! А у нас в деревне иркутских и верхнеудинских купцов звали осьмушниками, во как! Это значит – обманщик, плут. Даже присказка была: не будь осмушником, на копейках не наживёшься. Осмушник на выдумки хитёр! Раньше-то от хитрости отучали с малолетства. Вот, помню, я ишо малец, сидим за столом. Семья большая. Кто первым в миску полез за куском побольше да пожирней, так батька того деревянной ложкой – по лбу! Сразу ум-разум появляется, а жадность да хитрость пропадает. Понял? – смеётся Митрич, и уже серьёзно добавляет: – Вот и их, «новых русских» энтих, надо ложкой – да по лбу! Да, видать, некому… Митрич так разволновался, что начал маленько заикаться. – Успокойся, – говорю, – дед. А то опять в больницу попадёшь. А он: – Да… Как попал я туды, ну, думаю, Митрич, пришла пора камусы протягивать. А потом думаю, нет! Рано! Вдругорядь не попаду. Мне ишо правнуков надо воспитать да обженить! Не дождутся оне! Мы ишо повоюем!

VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 0.0/5 (0 votes cast)
VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 0 (from 0 votes)
Сохранить в:

  • Twitter
  • email
  • Facebook
  • Google Bookmarks
  • Yandex
  • News2
  • RSS

Добавить комментарий

Gruppa-Z © 2014